Некоторые книги по психоанализу так и остаются внутри профессионального круга читателей. «Игра и реальность» Дональда Винникотта — из тех редких, что просочились в обычную жизнь: фраза «переходный объект» давно звучит в бытовых ситуациях, а «достаточно хорошая мать» превратилась в расхожее выражение, которое произносят, не зная автора. Разберём книгу подробно — что там написано и что из этого можно использовать в обычной жизни.
Дональд Вудс Винникотт начинал как детский врач, задолго до того как стал психоаналитиком. Много лет он работал педиатром в лондонской больнице и успел увидеть тысячи матерей и младенцев в самых обычных обстоятельствах — с коликами, бессонными ночами, первым прикормом. Эта клиническая насмотренность на обычную жизнь семьи с ребёнком отличает его от многих коллег по цеху, которые строили теорию в основном по материалу тяжёлых случаев.
Ещё он много лет вёл передачу для родителей на радио BBC — отвечал на вопросы обычных мам и пап простым языком. Та же простая, обращённая к конкретному уставшему родителю интонация то и дело проглядывает и в этой книге, за самыми сложными идеями.
В британском психоанализе середины XX века шла жёсткая борьба школ: последователи Мелани Кляйн настаивали на врождённых бессознательных фантазиях и ранней агрессии, группа Анны Фрейд делала ставку на эго-психологию и защитные механизмы. Винникотт вместе с несколькими коллегами оказался в стороне от обоих лагерей — в так называемой «независимой группе». Его интересовало то, что происходит в реальном контакте между младенцем и тем, кто о нём заботится, и как из этого контакта постепенно вырастает способность жить в мире, оставаясь собой.
«Игра и реальность» вышла в 1971 году, в год смерти автора, и стала итоговым текстом — сборником идей, которые он разрабатывал десятилетиями. Знаменитая статья о переходных объектах была написана ещё в начале 1950-х; здесь она получает развитие и достраивается до цельной картины: как из простого куска одеяла вырастает способность взрослого человека любить искусство, верить во что-то и просто хотеть жить, а не только правильно себя вести.
Начинается всё с самого конкретного и самого узнаваемого образа книги: плюшевого мишки, угла одеяла, которое ребёнок теребит, засыпая, комбинации из собственного пальца и куска ткани. Винникотт называет это переходным объектом — первым в жизни ребёнка настоящим «не-я» владением: вещью, которая уже отделилась от тела, но пока не стала до конца самостоятельным, внешним предметом.
Здесь и находится главный парадокс главы, который стоит процитировать почти дословно, потому что в нём — суть всей теории: взрослому нельзя задавать ребёнку вопрос «ты это придумал сам или нашёл снаружи?». Вопрос попросту не должен формулироваться. Мишка одновременно и создан фантазией ребёнка, и найден в реальном мире — оба ответа верны, и именно отказ выбирать между ними делает объект переходным. Задача взрослого здесь простая и трудная одновременно: оставить этот парадокс в покое, не пытаясь его решить.
Клинически это совсем не абстракция. Есть периоды, когда потребность в таком объекте резко растёт — детский сад, рождение младшего ребёнка в семье, переезд. Привязанность к конкретной игрушке или тряпочке в такие моменты усиливается, и родители часто пугаются: всё ли в порядке. Мы разбирали похожую динамику взросления и первых серьёзных переходов в статье про кризис 1,5–3 лет у ребёнка — и с точки зрения Винникотта это не совпадение: именно в этом возрасте вопрос «где заканчиваюсь я и начинается мир» становится по-настоящему острым, и переходный объект — один из главных инструментов, которыми ребёнок с ним справляется.
От конкретного мишки Винникотт переходит к более общей идее, которая держит на себе всю книгу. Он выделяет три вида опыта. Внутренняя психическая реальность — фантазии и сны. Общая для всех, разделяемая реальность внешнего мира. И третья — промежуточная область, переходное пространство (в переводах книги на русский его также называют «потенциальным пространством»), существующее именно в зазоре между ними, не сводясь ни к одному, ни к другому.
Именно в этом пространстве и происходит игра. Позже, во взрослой жизни, там же будет происходить всё, что человек называет творчеством, культурой, верой — но об этом дальше. Пока важно другое: это пространство не появляется само по себе. Оно возникает только на основе достаточно надёжной, предсказуемой заботы — той самой «достаточно хорошей матери», о которой Винникотт писал в других работах. Речь не про идеальную или безошибочную заботу — важна предсказуемость: присутствие, на которое можно рассчитывать настолько, чтобы ребёнок рискнул начать фантазировать, не боясь, что мир в этот момент рухнет.
Это прямо касается и очень раннего периода — беременности и первых месяцев после родов, когда закладывается сама возможность будущей надёжности. Тревога, истощение или трудности этого времени — тема, которую мы разбирали в материале про психологические трудности во время беременности — влияют не абстрактно на «привязанность», а конкретно на то, получится ли у ребёнка в будущем то самое пространство, где можно спокойно фантазировать, а не только выживать.
Здесь Винникотт спорит с самим собой прежним и с классической теорией влечений. Игра, по его мысли, устанавливает связь между внутренней психической реальностью и общей реальностью — она буквально строит того, кем ребёнок является. Идея о разрядке избыточной энергии или тренировке будущих навыков отходит на второй план.
Из этой мысли вырастает знаменитое клиническое наблюдение, которое актуально далеко за пределами детской практики: психотерапия происходит в области пересечения двух игровых пространств — пациента и терапевта. Если пациент не способен играть — свободно, без сверхконтроля исследовать свои мысли и чувства, — задача терапевта начинается раньше любых интерпретаций: сначала нужно помочь человеку вообще обрести эту способность, и только потом появляется смысл говорить о содержании.
С этим тесно связана идея истинного и ложного Я, которую Винникотт развивал параллельно. Спонтанный жест ребёнка, встретивший живой отклик, растит настоящее, живое ощущение себя. А там, где ребёнку приходится подстраиваться под потребности взрослого, чтобы сохранить отношения, вырастает защитное, ложное Я — внешне удобное, внутренне пустоватое. Взрослым это узнаётся в состояниях, о которых мы писали отдельно: в статье про неуверенность в себе и в тексте про профессиональное выгорание — часто это многолетняя жизнь на территории ложного Я, где человек прекрасно функционирует, но уже плохо понимает, чего хочет сам, в отличие от того, для кого старается.
Это самая сложная и, пожалуй, самая смелая глава книги. Винникотт различает два, на первый взгляд похожих, состояния. «Отношение к объекту» возможно даже тогда, когда объект переживается как часть собственных проекций субъекта — то есть по сути остаётся продолжением его самого. «Использование объекта» устроено иначе: субъект признаёт, что объект существует по-настоящему снаружи, за пределами его всемогущего контроля — как самостоятельная, независимая реальность.
Путь к этому признанию, по Винникотту, идёт через разрушение. В бессознательной фантазии субъект раз за разом уничтожает объект — и объект должен это пережить: выстоять, не исчезнув и не ответив местью. Именно то, что объект выживает после разрушения, и выводит его за пределы всемогущего контроля, делает его по-настоящему реальным и годным для использования. Парадокс в том, что именно разрушение делает отношения настоящими.
В детской практике это напрямую касается агрессии, которую взрослые чаще всего пытаются остановить. Кусание, удары, вспышки гнева у маленьких детей — тема, которую мы подробно разбирали в статье про детскую агрессию и укусы в детском саду — с этой оптики выглядят иначе: ребёнок неосознанно проверяет, выдержит ли взрослый его разрушительный импульс, не станет ли от этого меньше любить. Ответ на этот вопрос ребёнок получает через собственный опыт, не через объяснение словами — и именно это определяет, станет ли для него мир местом, с которым можно по-настоящему иметь дело.
Способность по-настоящему оставаться наедине с собой, по Винникотту, вырастает из странного на первый взгляд опыта — быть одному в присутствии кого-то ещё. Классический образ — ребёнок, увлечённо играющий на полу, пока мать рядом, но не вмешивается и ничего от него не требует.
Именно эта ранняя, ничем не тревожимая близость без требования интернализуется и превращается во взрослую способность оставаться наедине с собой без тревоги и без постоянной потребности во внешнем подтверждении, что всё в порядке. У тех, кому этого опыта не хватило, одиночество во взрослом возрасте нередко работает иначе: либо становится невыносимым и требует непрерывного заполнения чужим присутствием, либо, наоборот, превращается в единственное убежище, в котором человек способен хоть немного расслабиться — но тогда любое общество даётся тяжело, отнимает силы вместо того, чтобы их давать.
В последних главах книги Винникотт делает смелый шаг: он переносит идею переходного пространства на всю взрослую жизнь. Искусство и религия, философские раздумья и научное творчество — всё это, по его мысли, прямое продолжение детской игры, происходящее в той же самой промежуточной области между внутренним и внешним.
Отсюда его почти афористичное утверждение: жизнь ощущается стоящей того, чтобы её проживать, именно в этом третьем пространстве — не там, где человек просто подчиняется правилам, и не там, где он прячется в собственной фантазии. Человек, полностью вытесненный в область компромисса с реальностью, живёт функционально, но не творчески — а тот, кто застрял в одной лишь внутренней фантазии, теряет контакт с миром. По-настоящему живым, в терминах Винникотта, оказывается только тот, кто продолжает — уже взрослым — заниматься тем же, чем занимался в детстве с плюшевым мишкой: соединять внутреннее и внешнее заново, снова и снова, не разрешая парадокс до конца.
Для практики детской психотерапии эти идеи оказались рабочим инструментом, а не только теорией. Знаменитая техника «каракулей» — когда терапевт и ребёнок по очереди дорисовывают друг за другом случайную линию, — выросла именно из убеждения, что ребёнок способен через игру показать то, что не может сформулировать словами напрямую. Сам сеттинг терапии Винникотт описывал как разновидность переходного пространства: достаточно надёжного, чтобы в нём вообще стало возможно играть, — включая игру с самыми пугающими, разрушительными частями себя.
Это касается не только детей. Взрослая психотерапия в неменьшей степени зависит от того, удалось ли создать пространство, в котором пациент способен свободно исследовать себя, не боясь, что терапевт «не выдержит» и разрушится или ответит атакой на атаку. Если вы замечаете за собой похожие вопросы — умею ли я вообще расслабиться и быть собой рядом с другим человеком, или всегда играю какую-то роль — с этим действительно стоит работать со специалистом; посмотреть психологов центра «Квартет» можно на отдельной странице.
Было бы нечестно представить книгу как абсолютную истину без единого слабого места. Главная претензия критиков — язык. Винникотт пишет скорее как эссеист, чем как исследователь: образно, интуитивно, иногда почти поэтически, и это усложняет проверку его идей строгими методами. Для сравнения — его современник Джон Боулби строил теорию привязанности на систематических наблюдениях и этологических моделях, и потому её оказалось гораздо проще проверять на практике, исследованиями; мы подробно разбирали похожую тему в статье про сепарацию от родителей, где разбирается его понятие «надёжной базы». Обе теории описывают, по сути, соседние явления — то, как надёжность раннего контакта формирует психику, — но говорят на разных языках и по-разному годятся для проверки.
Есть и другая линия критики — со стороны феминистской психологии: образ «достаточно хорошей матери» у Винникотта нередко читают как незаметно перекладывающий всю ответственность за это надёжное присутствие на одну мать — за кадром остаются и отец, и более широкий круг заботящихся взрослых. Для текста, написанного в середине XX века, это объяснимо, но стоит держать в уме, читая книгу сегодня.
А главный вопрос, который книга невольно ставит перед нынешними родителями, Винникотт, конечно, предвидеть не мог: что происходит с переходным пространством, если вместо плюшевого мишки у ребёнка в руках телефон или планшет? Мишка молчит и ничего не делает сам — всю работу воображения выполняет ребёнок. Экран, наоборот, сам непрерывно что-то предлагает, реагирует, развлекает. Вопрос, остаётся ли в таком контакте место для собственного творческого усилия ребёнка, или экран это усилие тихо заменяет, — один из самых живых сюжетов современной детской психологии, и однозначного ответа на него пока нет.
Больше полувека спустя «Игра и реальность» не превратилась в музейный экспонат истории психоанализа — потому что вместо готового ответа предлагает честное разрешение жить с вопросом, на который нет и не должно быть окончательного ответа. Мишка одновременно придуман и найден. Разрушенный в фантазии объект остаётся цел и от этого становится настоящим. Одному лучше всего рядом с кем-то.
Все это — не сбой в логике, который надо чинить. Это сама структура полноценной, живой психической жизни, начиная с младенчества и до самого конца.
Это первая по-настоящему собственная вещь ребёнка — плюшевый мишка, угол одеяла, — которая одновременно и придумана фантазией, и найдена в реальном мире. Она помогает ребёнку постепенно отделиться от матери, не теряя ощущения безопасности.
Промежуточная область опыта между внутренней фантазией и внешней реальностью, где происходит игра, а позже — любое творчество взрослого человека. Она возникает на основе достаточно надёжной, предсказуемой заботы в раннем детстве.
Обе описывают, как надёжность раннего контакта с матерью формирует психику, но Боулби строил систематическую, проверяемую этологическую модель, а Винникотт — более клиническое, интуитивное описание внутреннего опыта ребёнка.
Да — с точки зрения Винникотта, вспышки гнева часто говорят о попытке ребёнка проверить, выдержит ли взрослый его чувства. С этим стоит разбираться вместе со специалистом, глубже, чем просто останавливая поведение в моменте.
Обычно такая привязанность формируется на первом году жизни и особенно заметно усиливается в периоды перемен — детский сад, рождение младшего ребёнка, переезд, — примерно к 1,5–3 годам.
8 (925) 391-97-00
41
